1986 год. Мой жених встал на уши и добыл мне на день рождения подарочек - флакон духов - кусочек хрусталя с притертой пробочкой на ложе из голубого бархата. Свежесть, чистота, ландыши и нарциссы - белые, с хрустящими влажными стеблями , горьковатые, с нежными, тонкими , как японский шелк, лепестками - любимые бабушкины цветы - чистый и беспримесный аромат радости. Такой парафраз на бергмановскую Земляничную поляну - а еще фиалка и розмарин. Так пахнет весна в Мариинском парке в 1970, когда все газоны густо усыпаны хрупкими крохотными фиолетовыми цветками, когда все еще живы и впереди только счастье.
- У нас есть что-то после бритья? - бодро спросил Кока (мамин любимый мужчина с волосами белее, чем у Ведьмака), выходя из ванной и благоухая альдегидной чистотой. И прежде, чем я успела открыть рот, взял флакончик, щедро льнул на ладошку и похлопал свежевыбритые щеки.
Две недели спустя, когда запах выветрился настолько, что ощущался всего за 5 шагов, а не валил с ног за 20 метров, окружающие уже потеряли всякую надежду ощущать что-то, кроме этого шедевра Gerard Goupy. Грустно поедая курицу, запеченную в духовке с Climat, и запивая ее красным вином с отличным букетом из ландышей, фиалки, нарцисса, розмарина и амбры, увенчанным альдегидами, Кока грустно спросил: - Как ты думаешь, это когда-нибудь пройдет? И я честно ответила то, что думала: - Когда-нибудь - должно! И вот сейчас, не дотерпев всего-то два года до 40-летнего юбилея этой истории, могу с уверенностью заявить: он однажды выветрился из нашей квартиры, но пустой почти флакон по-прежнему отчаянно пахнет букетом свежих роз, который несли под летним дождем, молодостью, памятью об ушедших людях, нарциссами, ландышами, розмарином и невыносимым счастьем бытия